Продолжаем публикации воспоминаний очевидцев страшных лет Великой Отечественной войны. Большинства из них уже нет с нами, но память о них жива.
И в труде, и в бою
В 1941 году, когда началась война, Саша Исачкин был 16-летним школьником. Жил в хуторе Зеленовка. В 1942-м туда пришли немцы.
— Шесть месяцев в оккупации, — вспоминал Александр Федорович. – Много всего было. Но, слава Богу, обошлось. В январе 43-го нас освободили. А 2-го февраля я по повестке явился в штаб, который находился в соседнем доме. И вот мы – 25 новобранцев – пошли в Дячкино, где на тот момент располагался пересыльный пункт.
Александр Федорович попал в инженерные войска. Их часть базировалась близ станицы Митякинской.
— Здесь, за Донцом, как раз был фронт, — рассказывал ветеран. – Старшие и более опытные бойцы ставили минные поля. А наше желторотое поколение валило деревья. В этот момент нас заметили фашисты и начали минометный обстрел. Страшно было, не передать как. Вот так я и получил первое боевое крещение.
Воевал А.Ф. Исачкин на Третьем Украинском фронте. Освобождал от врага станицу Луганскую, Ворошиловград, Одессу, а за ними – Молдавию, Бессарабию, Венгрию. В 1944 году получил контузию. Победу Александр Федорович встретил в австрийских Альпах.
— Потом хотели нас перебросить в Японию, — рассказывал ветеран, — но там и без нас управились. Так служил я вплоть до 1950 года. Когда пришло время демобилизоваться, командование предложило мне остаться на сверхсрочную. Отказался. Больно уж соскучился по матери, сестре, родным местам.
Вернувшись в Зеленовку, устроился работать в колхоз «Светоч». На тракторе трудился до самой пенсии. Работал Исачкин на совесть, о чем говорят медали «За трудовую доблесть» и «Ветеран труда».
В оккупации
В 1941 году Владимиру Александровичу Бородину было 11 лет. В многодетной (семеро душ) семье, пережившей страшный голод 1933 года, взрослели быстро, и Володя тогда себя считал уже вполне взрослым. Жил, так уж сложилось, с бабушкой и дедом, которые взяли его, старшего, к себе в голодные годы.
Отца забрали на фронт почти сразу после начала войны, в 41-м. А немцы появились в Колушкино в 1942 году.
— Во время оккупации, — вспоминал Владимир Александрович, — там, где сейчас у нас центральная площадь, было здание сельсовета. Фашисты его заняли под жилье. Разместилось там человек восемь.
Дело в том, что наше Колушкино, с тихой тенистой и тогда глубоководной речкой, немцы избрали в качестве места для отдыха и восстановления здоровья своих летчиков. Своего рода «санаторий для фрицев». Поэтому постоянно жили восемь человек обслуги, а «отдыхающие» менялись. Но много их не приезжало – обычно несколько человек.
Немцы открыли в Степановке комендатуру, оттуда к нам в Колушкино приезжал комендант. Ездил он на линейке, все сорок стрелял. Колхоз, а он у нас был большой, многоземельный, конечно, перестал функционировать. Жизнь стала какой-то замершей. Но в целом была мирной – военных действий рядом с нами не было, оккупанты особо не лютовали.
Все изменилось в 1943 году, когда наши войска погнали фашистов и румын из-под Сталинграда. Шли они злые, потрепанные. Их мы боялись. Они и постреливали, и мародерствовали. Но длилось это недолго. В 1943 году нас освободили советские войска.
В ожидании чуда
Петр и Дуся Хромушины сыграли свадьбу в 1939 году. Они оба работали в колхозе, вили свое домашнее гнездышко в хуторе Каюковка.
В мае 1941-го у них родился первенец – Саша. А через месяц грянула Великая Отечественная, Петр ушел на фронт. Осталась Дуся с сынишкой на руках и постоянными мыслями о том, как там ее Петя, жив ли?
От него изредка приходили солдатские треугольники. Бил врага Петр Хромушин, писал, что скучает. А однажды сообщил, что их часть перебрасывают, эшелон пройдет через Тарасовку, на станции будет короткая остановка. «Приходи с сыном, — передал Петя, — может, увидимся».
— Было это в 1942 году, — вспоминала Евдокия Анистратовна. – Прибежала я с Сашей на руках, ему уже годик был, на станцию. Вскоре и Петин эшелон подошел – номер 75-й. А ночь, темно, состав длинный. Бегу мимо него, кричу: «Петя, это мы, отзовись!»
Встретились в самом конце, муж навстречу бежал. Обнялись, он сына прижал к себе, поцеловал. И уже команда им: «По вагонам!» Минут пять всего эшелон постоял и тронулся. Больше от Пети ни слуху ни духу не было. Ни одной весточки.
Через год, в 43-м, пришло извещение: ваш муж пропал без вести. Не верила я этому, надеялась, что Петя живой. Вот и Победа, стали мужики с войны возвращаться. Все мне казалось – стукнет калитка, и он зайдет.
Стала искать его однополчан через военкомат, архивы. Нашла одного, он из Сибилевки, под Глубокой. Поехала к нему. Он рассказал, что их эшелон, что шел через Тарасовку, разбомбили в Лисках на мосту. Вагоны с моста падали в Дон, потери были очень большие, много бойцов погибло.
— В оккупации страху натерпелись, — рассказывала о прошлом Евдокия Анистратовна. – Сначала Каюковку румыны заняли. Потом немцы пришли. Всю живность съели. Кур, птицу порубили, корову со двора увели, кабана забрали.
Как-то зашел немец с огромной овчаркой к нам в дом. Саша маленький в люльке спал. Собака – сразу к ней. Я обмерла от страха. Фашист посмотрел на сына, на меня, отозвал собаку. Она все в комнатах обнюхала, села.
Немец говорит: «Матка, долой, вон!» Выгнали нас со свекрами, а сами в нашей комнате на постой остановились.
Зимой 1943 года хутор освободили. Началась мирная жизнь: голодная, с тяжелой работой без выходных, ожидание чуда – вдруг Петя отзовется…
