Василий Николаевич Морозов, несмотря на почтенный возраст, до сих пор хорошо помнит годы своего военного детства.
- Мы жили в исчезнувшем ныне хуторе Черноусовка, в 8 километрах от слободы Ефремово-Степановка, — рассказал Василий Николаевич. — Ни газет, ни радио у нас не было, и о том, что началась война, узнали 23 июня от верхового, как тогда назывался посыльный на коне. Он проскакал по хутору с криком «Война!», оповещая жителей о страшном событии. Сразу начался призыв в Красную Армию на фронт, 24 июня наши ефремово-степановцы уезжали уже в кузове бортовой машины с песней «Катюша, играла гармонь. В начале осени ушел воевать и наш отец, наказав мне быть старшим в семье за него. Ему было 37 лет. Мне — 11. С того дня мы не получили от него ни одной весточки. Он не вернулся и до сих пор считается без вести пропавшим.
Немцы, румыны, мадьяры, итальянцы шли целую неделю на Сталинград через наши края. День и ночь стоял шум повозок, автомобилей, топота ботинок и сапог. Помню, что в переполненных автофургонах они не помещались и некоторые солдаты пристраивались даже на автомобильной раме между кабиной и кузовом. Немецкие танки шли рядом с хутором по лугу, ломая большие яблони. Как-то я пас индюшат у дома и рядом останавился тентованный грузовик. С него соскакивает смуглый такой, чернявый солдат в немецкой форме и начинает загонять нашу птицу к машине, чтобы там переловить. Я их к себе заворачиваю, он — себе. Тут солдат разозлился и ладонью ударил меня пониже спины со всей силы. В немецкой машине солдаты весело засмеялись, выпрыгнули, расхватали всех моих индюшат и уехали. А вечером, когда люди загоняли скотину домой с пастбища, снова у хутора появились окуупанты. Я поспешно стал загонять молодую теловку, но один из румынов увязался следом и несколько раз успел стегнуть меня лозиной. Мать со двора увидала эту картину и бросилась с криком навстречу. За ее юбку уцепились мои младшие братишки и сестренка (нас было четверо у мамы). Когда вражеский солдат увидел, что семья многодетная, то отстал и не стал трогать нашу коровку.
Но все равно потом нам пришлось ее зарезать. Когда прошел слух, что фашисты получили от Красной Армии отпор под Сталинградом и отступают, то мы понимали, что снова начнется грабеж. Поэтому рассудили, что лучше засолить себе мяса, чем отдать его врагу. Бочку с солониной спрятали под кучей будыльев подсолнечника и бурьяна, которыми топили печь в хате.
Был и такой эпизод. Отступавшие через Черноусовку итальянские части ненадолго остановились в хуторе, и к нам в дом зашли два молодых солдата с мешками награбленного тряпья за спиной. Умылись, побрились и дали мне еще крепкие подкованные ботинки. Этот подарок впоследствии даже как-то меня спас в степи от напавшей бешеной лисицы. В тот момент в руках у меня не оказалось ни палки, ни камня. Я стащил один из тяжелых башмаков и убил им лису по голове.
Когда фашисты отступали, они остановившись в хуторе и выгнали местных из домов, чтобы разместиться в них на постой. Пока непрошеные гости ночевали, растащили у людей все сено, птицу, пролезли по погребам, оставив нас без еды. В Черноусовке было 11 дворов, больше трех десятков детей.
После освобождения района, мы вражеских солдат не видели. Много лет прошло после войны. Как-то уже в наши дни еду в автобусе и слышу краем уха разговор о тружениках тыла: «Да что они там такого делали, за что им льготы назначили? Воду возили?». Да, говорю, возили. От Синего колодезя двумя бочками на лошадях с другом возили и воду для колхозных тракторов, и зерно от комбайна к складу, который тогда располагался в центре слободы в бывшей церкви. Причем днем убирали хлеб, а ночью везли. На отдых времени было мало. Пахали на коровах: три пары буренок, два погонщика и один взрослый за плугом. Такое детство мне досталось.
